Советским летчикам Великой Отечественной….

Shun Piker

Як

Этого никогда не было. Все, что написано, является вымыслом. Любые совпадения, имена, факты, случайны. Но это вполне могло случиться….

1.

Нет, не следовало все-таки ему лететь в этот день. Никто вроде как не заставлял. И опрокинутый набок летный ботинок, лежащий возле наскоро, кое-как сколоченной деревянной лежанки, служившей ему временной кроватью. И пролитый по оплошности утренний кофе. И почему-то никак не застегивающийся замок парашюта, который до этого автоматически, в одну-две секунды, застегивал он сотни и сотни раз. И вдобавок еще споткнулся на крыльце, когда входил в эту чертову русскую хату, где располагался штаб их полка. Да и настроение с самого пробуждения было какое-то не такое, как обычно. Как будто что-то саднило, где-то там далеко-далеко. Что-то подергивало. Непонятно что, но что-то все-таки было. Но не пристало доблестному солдату рейха, получившему рыцарский крест из рук самого фюрера, поддаваться каким-то там дурацким суевериям, обращать внимание на глупые мелочи. Стальная воля и стальные нервы, без всяких там подергиваний, и безграничная вера в Вождя и его божественное предначертание - вот что должно составлять основу духа истинного германца, истинного арийца! Уже потом, долгими бессонными ночами, лежа на неудобной госпитальной койке, скрипя зубами от боли в изуродованной ноге и от собственного бессилия изменить что-либо в своей судьбе, понял он, что это был знак свыше. Божественное предупреждение, которое дается далеко не каждому. Но он не прислушался, отмахнулся, как от назойливых русских мух, тучами одолевавших их в это третье лето великой войны Великой Германии на востоке. Войны против большевиков, против заклятых врагов фюрера и всего германского народа. Впрочем, и в предыдущие годы комаров, мух и грязи было не меньше, в этой ужасной варварской стране.

А тогда…. Потом все шло как обычно. Привычно выслушал своего тогдашнего командира, привычно отсалютовал, щелкнув каблуками, четко повернулся через левое плечо и почти строевым шагом широко зашагал навстречу восходящему солнцу, к видневшимся вдалеке самолетам, откуда уже доносился рев прогреваемых перед вылетом двигателей. И уже ничего не подрагивало, не тревожило. Наоборот, пьянящее предвкушение радости полета и будущих побед над ненавистным врагом. Будоражащее кровь чувство риска, игры на грани со смертью и ликования духа, когда ты с победным ревом проносишься над горящим и разламывающимся на куски еще в воздухе, вражеским самолетом. Усмехаясь представил довольное, расплывающееся в улыбке, лицо своего механика, рисующего краской очередной крестик на боку фюзеляжа и приговаривающего в кругу прочей аэродромной братии, что герр обер-лейтенант никогда не возвращается из боевого вылета, не сбив хотя бы одного самолета.

И он полетел. Как обычно. Как вчера и как год, и как два, и как три назад. Хотя никто вроде как особо не заставлял. Сейчас, когда на фронте стояло относительное затишье, без особой необходимости его не трогали, не гнали в воздух пинками в спину. В конце-концов ведь он же один из самых опытных летчиков. Не что, чтобы берегли (кто кого вообще бережет на войне), но как бы держали про запас, на черный день, на закуску, можно сказать. Чтобы выпустить последних, самых смелых и опытных гладиаторов на арену, когда более молодых и зеленых перебьют. В общем, можно было что-нибудь придумать, чтобы остаться в этот день на земле. Но опять же, недостойно, если не преступно для настоящего немца уклоняться от боя в эти решающие часы и дни, трусливо пытаясь продлить себе жизнь хотя бы еще на один день. Хотя даже один лишний прожитый тобой день на войне – это много, очень много. Не вечность, конечно, но все же.

А потом…. Потом было чистое, голубое небо, ослепительное солнце, редкие облака, напряженное вглядывание в исчезающий, размытый дымкой, предвещающей очередной знойный летний день, горизонт в поисках какого-нибудь очередного зазевавшегося Ивана. И мерный ровный гул двигателя, и вдруг вкравшиеся в него посторонние, непривычные уху нотки. Нотки эти все росли и росли, усиливались. И никак не мог понять он, что это, откуда? Привычно, насколько можно было, осмотрелся вокруг и ничего такого вроде как не заметил. Почему-то совсем не к месту вдруг снова вспомнился тот опрокинутый ботинок. Но не успел он и толком подумать об этом проклятом ботинке и только двинул вперед ручку, чтобы заложить крутой разворот, как вдруг нотки внезапно превратились в доносящийся откуда-то снаружи мощный рев, и в тот же миг откуда-то снизу, из под правого крыла, выскочил наперерез пятнистый, зелено-черный, Як с красными звездами на плоскостях, и едва не задев винт его самолета, устремился куда-то вверх. И тогда он вспомнил все….

Поначалу все было достаточно просто и обыденно. После изматывающих осеннее-зимних боев, когда несмотря на титанические усилия доблестных немецких войск, русским удалось не только форсировать Днепр, но и далеко оттеснить от него германские армии, их полк воздушных охотников, заметно поредевший и измученный (да что там поредевший, считай, что ничего не осталось от полка), перелетел далеко в тыл на отдых. Пополнив полк новыми самолетами и новыми летчиками, его снова перебросили поближе к фронту, под тихий украинский городок, где полку предстояло базироваться до новых сражений. Но дальше отдыхать не дали. Не успели заглушить двигатели последние приземлившиеся теплым весенним днем на аэродром самолеты, как в штаб полка пришло распоряжение командования немедленно возобновить воздушную охоту и по обе стороны линии фронта сбивать любой русский самолет, осмелившийся появиться в воздухе. Втихомолку поговаривали, что это был вроде как прямой приказ фюрера, обозленного зимними неудачами и тем, что доблестные люфтваффе стали воевать все хуже и хуже. И снова начались постоянные боевые вылеты, погони за русскими штурмовиками, за разведчиками и схватки со все больше и больше наглеющими русскими истребителями. Вначале все шло вроде как неплохо и ничего не предвещало того, что началось где-то месяц спустя.

А началось все с того, что из очередного боевого вылета не вернулся лейтенант Вальтер Хассе. Был он из молодых, прибывших в полк в время крайнего пополнения. И ничего о нем с тех пор не было слышно. Ну не вернулся, так не вернулся. Это ведь все-таки война, а не детские шалости в песочнице. А на войне, как известно, всякое случается. Сегодня сбил ты, а завтра сбили тебя. И ты не просто был сбит, но умер еще воздухе, потому что 20-миллиметровый снаряд русской авиационной пушки разорвал тебя почти пополам и ты не успел ничего крикнуть на прощание в ларингофон, молча уйдя в небытие. И никто никогда не узнает, где упокоились навек обломки твоих грешных костей.

Через несколько дней без вести пропал капитан фон Эрлихман. Это был прекрасный летчик и опытнейший боец, воевавший еще в Испании, где он успел наподдать жару республиканским «ишакам». И это было уже посерьезней. Когда дело касается молодого лейтенантика, то это еще куда ни шло. Но когда вот так, бесследно, пропадает знаменитый ас, то это уже нечто другое. Однако, как и в прошлый раз, никого это не взволновало, никто не придал этому особого значения. Война есть война. И это судьба военного летчика. Сегодня ты, а……..

Потом так же молча, в один день, сразу, сгинули вылетевшие парой обер-лейтенант Майер и лейтенант Фельденхоффер. Тоже неплохие летчики, сбившие немало вражеских фанерно-деревянных летающих ящиков. И это снова как-то оказалось за пределами внимания командования, хотя впору уже было начать беспокоиться.

А затем пошло-поехало. Капитан Генрих Хоффман…., лейтенант Шмидт…, лейтенант Зигфрид…., обер-лейтенант фон Штумме..., майор Лемке…. За неполный месяц полк лишился более десятка отличных пилотов, отчаянных воздушных бойцов, собранных едва ли не по всему Восточному фронту. И это было уже страшно. Оставшиеся летчики стали не то чтобы бояться летать, но вроде как ударились в суеверия, чего раньше за ними не водилось. Все время в разговорах между собой только и делали, что гадали на кого сегодня укажет перст судьбы, кто сегодня навеки останется ТАМ. Начали припоминать, что у одного двигатель никак не хотел запускаться, у другого шнурок на ботинке порвался, третий….. Стали втихомолку ставки на вылетающих ставить. Кто сколько и на кого. Некоторые, совсем уж отпетые, отправляясь на задание, конечно знали, что на них уже поставили и при этом умудрялись ставить на вылетающих вместе с ними товарищей. Командиры на это все смотрели сквозь пальцы. Людям, каждый день играющим со смертью в покер, многое простить можно.

Наконец командование очнулось от спячки и, как всегда, самым последним забило тревогу, потому что наконец поняло, что надо срочно что-то предпринимать. Нельзя ведь, чтобы вот так, непонятно отчего, вдруг начали погибать отличные летчики. Тем более, что стало известно, что и в других частях происходит нечто подобное. Общими усилиями кое-как удалось выяснить, что кто-то что-то видел. Кое-что рассказали солдаты, наблюдавшие за происходящим с земли. Все сводилось к тому, что у русских появился какой-то таинственный Як, вдруг возникавший непонятно откуда и дерзко нападающий совершенно неожиданно для жертвы, против всех законов тактики. Был издан и разослан соответствующий циркуляр, предписывающий пилотам быть максимально осторожными и осмотрительными, а также требующий незамедлительного принятия мер по уничтожению этого наглеца.

Стали летать осторожно, преимущественно парами. Стали предельно внимательны. Перед тем как идти а атаку, десять раз огладывались по сторонам, чтобы в пылу боя, увлекшись, самим не попасться на крючок. И вроде как стало потише, поспокойнее. Перестали самолеты пропадать. Если кого-то где-то и сбивали, то как обычно. В собачьей свалке обычного воздушного боя. Правда, сколько ни летали, никого так и не увидели. То ли русский сам разбился, то ли кто-то где-то его прикончил, хотя ничего подобного слышно не было. И когда все уже почти успокоились и все стало почти, как было прежде, капитан Меркель не только встретился с тем самым Яком, не только сумел чудом уцелеть (изрешеченный самолет - не в счет), но и попытался его преследовать. Уже потом, на земле, весь красный, словно спелая свекла, с трудом переводя дух, весь взъерошенный и мокрый от пота, дрожа всем телом и захлебываясь, Меркель рассказывал как искусно и виртуозно русский уходил от погони. Брызгая слюной и шмыгая носом от возбуждения, капитан почти кричал, что за все четыре года, что он воюет, он никогда прежде не видел, чтобы летчик так мастерски пилотировал самолет! Что это вовсе не летчик, что это дьявол какой-то, что вообще не было никакого летчика в этом самолете, а то ли самолет был живым существом с мозгами и глазами, то ли русские изобрели что-то такое, что не подвластно пониманию человеческого разума! И еще он поклялся, что обязательно еще раз найдет этого русского и, чего бы этого ни стоило, еще раз попробует сразиться с ним. И нашел-таки. Встретился на свою голову! Вот только успел ли хотя-бы вступить в бой, так никто и не узнал. Ибо взлетев через несколько дней, он, подобно своим предшественникам, навеки замолчал и никогда больше так и не вернулся.

Вот тогда-то и зародилось в его душе смутное сомнение, которое превратилось в озарение и огненной стрелой пронзило мозг в те минуты, когда уже будучи почти без сознания, он прощался с этой жизнью.

А теперь…. Теперь настал его час, пришла его очередь! Буквально оторопев от неожиданности и бесстрашия русского летчика, он на какое-то мгновение растерялся. Изо всех сил выравнивая и удерживая от сваливания машину, подброшенную воздушной волной от русского истребителя, одновременно лихорадочно пытаясь сообразить, что и как надо теперь ему делать, он потерял те самые драгоценные секунды, которые могли бы спасти ему жизнь. Вывернув до боли в мышцах шею, тщетно пытался он поймать взглядом этот страшный Як и понять, что же делать дальше? Никогда прежде не приходилось попадать в такие переделки. Про Польшу и Францию и говорить нечего было – тех вообще щелкали, как зайцев. На Восточном фронте, было конечно потруднее. У русских было немало отличных, первоклассных летчиков и многие из его боевых товарищей, таких же бесстрашных асов, навсегда остались лежать среди бескрайних русских степей и лесов. И хотя после Курска и Белгорода стало воевать куда труднее, но кое-как, пополам с грехом, еще удавалось справляться и оставаться живым. Но с таким он столкнулся впервые.

А Як, тем временем, набрал высоту и перевернувшись через крыло, устремился вниз, в атаку, приближаясь с каждым мгновением и с предельно близкого расстояния открыл поражающий, убийственный огонь. Еще не слыша выстрелов, почувствовал он резкие, глухие удары по своему самолету и представил, как снаряды рвут и кромсают обшивку, как превращают в мешанину хитросплетение конструкций, проводов и тросов внутри, и понял, что бессилен что-либо сделать. «О, Боже! Только бы не 37-миллиметров!» Русские недавно применили на их участке фронта истребители с 37-миллиметровой пушкой и он хорошо представлял, что произойдет с самолетом и телом пилота, при попадании очереди снарядов, выпущенной из этого ужасного орудия смерти! «Вниз! Вниз!! Как можно быстрее вниз!!!» Он знал, что если перейти в пикирование и развить максимально возможную скорость, то можно попробовать уйти от атакующего. Русские истребители проигрывали немецким в скорости на пикировании и кое-кому, рискуя развалить от непомерных перегрузок самолет на куски, удавалось уйти и спасти себе жизнь. Рывком отдал от себя ручку, чтобы перейти в пикирование и одновременно закладывая разворот в сторону своего аэродрома. Но поздно! С оглушительным ревом, почти вплотную, Як прошел наискосок сверху, едва не зацепив бело-голубым брюхом фонарь кабины его самолета, и снова начал с набором высоты выполнять боевой разворот!

Сжавшись в комок, инстинктивно втянув голову в плечи он уже почти ничего не мог соображать, не мог ни о чем думать и только понимал, что это все, это конец! И ничего не сделать, никак не вывернуться. Вот почему молчали и Майер, и Лемке, и Меркель, и все остальные. Оглушенные, раздавленные, они уже ничего не могли, ни на что не были способны! Где уж там включать рацию и пытаться докричаться до своих. Да и русский знал, куда бить надо и бил точно, наверняка, с первой очереди разрывая антенну и превращая рацию в железно-стеклянную кашу! И мелькнуло в мозгу, что это и вправду, наверное, русский дьявол сидит в том русском самолете! Ибо кто из живущих на этом свете мог вот так отчаянно, рискуя в любой момент столкнуться и погибнуть самому, в считанных сантиметрах проходить от самолета противника, раздавливая и растаптывая сидящего в нем человека, и превращая его из хладнокровного, закаленного бойца, безжалостного убийцы, в жалкий, мокрый, дрожащий кусок мяса, не способный мыслить и отсчитывающий последние секунды своей неправедной, а может и праведной, – какая разница, – жизни! Снова удары кувалды по фюзеляжу! Этот русский играет с ним, как с мерзким, жалким котенком, и упиваясь своим превосходством, делает с ним все, что хочет! А он, он, кавалер рыцарского креста, один из лучших асов рейха, полностью беспомощен, ничего не может ему противопоставить!

Что-то тяжелое с силой ударило по ноге и ослепительная, словно магний, вспышка полыхнула перед глазами, превратившись в ужасную, нечеловеческую боль! И в тот же момент что-то взорвалось в моторе и жирный черный дым вперемешку с красно-оранжевыми языками пламени повалил из-под капота, накрывая кабину. «Вниз!? Не-е-т!!!! Боже, как угодно, что-угодно, но только бы выйти из пикирования, иначе все!!!». До вывиха челюсти открыв рот, почти обезумев от боли, захлебываясь собственным оглушительным криком и разрывая от этого крика голосовые связки, он обеими руками вцепился в ручку, и едва не отрывая ее от узла крепления, стал что есть силы тянуть на себя! «А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!!» И словно повинуясь этому крику, самолет не подвел. Выровнял нос уже недалеко от видневшейся внизу рощи с крестами маленького кладбища на ее краю, и переваливаясь с крыла на крыло, клюя носом, продолжал лететь почти горизонтально, сотрясаясь всем корпусом. Двигатель, ревел, кашлял, чихал. Вырывающиеся из-под капота огненные языки все увеличивались и увеличивались, подбираясь к кабине, в которой стало невыносимо жарко. «Господи! Великий Боже! Ну сделай же что-нибудь, чтобы хоть как-то дотянуть до своих! Силы уже почти на исходе, не могу больше держать ручку! Кровь! Сколько же крови! Господи!!!» И тут ужасная мысль пронзила сознание, предельно обостренно стало ясно, что же это за неясное сомнение было тогда, когда он слушал рассказ Меркеля. «Ну точно же! И как же это он раньше не догадался! Этот русский летчик лучше его!!! Лучше всех остальных асов его полка!!!! И самое ужасное, что у противника есть такие летчики!!! И не один и не два!!! Имя им – легион!!! А коль скоро есть такие летчики, то такой противник непобедим!!! И сколько бы не еще продлилась эта война, она уже фактически Германией проиграна! Потому что нет у фюрера таких солдат, который могли бы на равных сразиться с русскими! В отдельных схватках - может быть и могли бы, но в общей битве – никогда!!!»

А самолет, тем временем, продолжал снижаться и, накренившись, с вырывающимися из шлейфа черного дыма языками пламени, медленно летел уже почти вровень с верхушками одиночных деревьев, пролетая над русскими позициями. Як больше не атаковал и куда-то исчез. То ли боезапас кончился, то ли отправился новую жертву искать. А может, просто решил, что с этого и так достаточно. Все равно, не жилец. Через заволакивающую глаза красно-белую пелену, уже не чувствуя боли и все больше и больше усиливающегося жара в кабине, словно в каком-то полусне, видел он медленно проплывающие под ним русские траншеи и выглядывающих оттуда русских солдат, направивших на него свои автоматы и винтовки и, наверняка, стреляющих по нему. Но странное равнодушие вдруг стало охватывать все его существо. «Стреляют? ……. Очень хорошо! Пусть стреляют! …….. Хорошо! …….. Конец близок и никто не помешает мне достойно встретить его. А если вот сейчас приземлюсь на русские окопы и вдруг останусь жив? Что тогда? ……. Ох и обрадуются же они, когда узнают, что за птица к ним прилетела! В плен брать не будут. Сразу же расстреляют, когда разберутся, сколько я их летчиков…… Не-е-е-ет! Не-е-е-т!!!! Может быть, все-таки удастся долететь до своих? Может быть, еще и жив останусь?» Последним усилием снова потянул ручку на себя. «Ну, чуть-чуть выше! Ну, еще чуть-чуть! Ну, еще, еще!!!»……. И самолет снова каким-то чудом подчинился, приподнял нос и нехотя перевалив через русские проволочные заграждения заскользил вниз, к земле. «Еще, еще, ну, еще немного!!!» Цепляя и разрывая колючую проволоку, самолет коснулся земли, отскочил от нее на несколько метров вверх и снова устремился вниз. Удар! Еще!!! Скрежеща и разваливаясь на куски, самолет полз по земле, взрывая глубокую борозду в черноземе, и он еще мог слышать треск разрывающегося металла. А затем был еще удар, ярко-оранжевая вспышка в уже ничего не видящих глазах, внезапная тишина и блаженное падение в густую, обволакивающую нежным бархатом темноту…….

2.

- Здорово, Михалыч!
- Привет, привет!
- Давненько что-то не видались. Уж не болел ли?
- Да нет, слава Богу, живой еще слегка.
- Так уж прямо и слегка. По тебе не скажешь! Где пропадал-то?
- Где я нынче пропадать могу. На даче разве что. Грядки-цветочки всякие там. Чем еще на пенсии заниматься?
- Ну как чем? Много занятий найти можно.
- Да мне и так забот хватает. Сам знаешь.
- Да уж… Как Марья Петровна?
- Да как тебе сказать. Неважно. С ногами у нее проблемы. Ходить тяжело стало. Как ни крути, а возраст все же сказывается.
- Эх, возраст… Ничего не поделаешь. А ведь какая красавица в свое время была, как отплясывала лихо.
- Да, были когда-то и мы рысаками…
- Да и сейчас, если что, еще кое что можем!
- Особенно, если к теплой стенке прислонить.
- Да ладно уж тебе..
- Что ладно-то? Так оно и есть. Не тот уже стал.
- Ну, хорошо, хорошо. Как дети?
- Ну как? Как обычно.
- Дмитрий, небось, все выше и выше лезет?
- Потихоньку карабкается. Очередную звездочку на погоны получил вот.
- Значит подполковником стал. Неплохо. Так, похоже, до генерала дотянет.
- Вполне может. Если очередной номер не устроит.
- А что?
- А то, что похулиганить в воздухе любит. Повыпендриваться. Мало ему на земле места для штучек разных, так он еще в небе нет-нет да отмочит что-то вроде пролета вверх брюхом ниже предельно малой высоты.
- Да, за такие вещи по головке не гладят.
- Вот и я о том же. Уже пора мужику остепениться.
- Ничего, образуется…. А младший-то как?
- На Дальнем Востоке из конца в конец мотается. Надоело, говорит, до чертиков этот утюг хренов по небу таскать. В испытатели подаваться хочет.
- И этот туда же?
- И этот. Да тут еще Митькин отпрыск документы в летное подавать намылился. Неймется ему, видишь ли, с отцом в лихости потягаться.
- Да уж. Туда же. Как гляну, у всех гены твои играют. Ты ведь тоже, помниться, только тем еще сорвиголовой был.
- Какая разница, был или не был. Все мужики у нас в роду с придурью в башке были. Кого ни возьми, обязательно что-нибудь да найдется.
- Ну, например?
- Ну хоть деда моего взять. В кавалерии служил он. Как в атаку идти, так словно в цирке. Вскочит ногами коню на спину, в одной руке поводья, другой рукой шашкой размахивает и таким манером, в полный рост, да полным аллюром на врага скачет. Или дядька вот. Тот каменщиком работал. Трубы заводские из кирпича складывал. Как закончит трубу, так затащит на самый верх самовар, раздует его там, сядет на край, ноги свесит и сидит, чаи гоняет. Пока самовар весь не выдует, обратно не слезет.
- Ни хрена себе! Ну и народ! Понятно теперь, в кого вы такие все уродились.
- Вот именно! Так что чему тут удивляться, когда Димка чуть ли не каждый полет в цирковой аттракцион превращает. И сколько ни наказывали, сколько от полетов ни отстраняли – ничего не помогает. Долетается, не дай Бог, что или полный рот земли наберет, или выгонят к чертям собачьим из авиации.
- Да ну тебя! Скажешь тоже! Обойдется. Он же как и ты, летчик от Бога. С такими редко что случается. Ты же вон тоже сколько и чего вытворял. И ничего. Обошлось.
- Обошлось вроде…
- Ну и здесь все обойдется. На фронте, поди, ведь больше те выживали, кто пилотировать лучше умели, разве не так?
- Ну, в общем, да. Иной раз, глядишь, совсем хана парню, не уйдет, а он как-то по-хитрому рванет или носом невзначай клюнет, смотришь и вывернулся.
- Вот и я о том же. Уметь пилотировать надо.
- Да и голову при этом на плечах иметь.
- Не без того… Ты мне лучше вот что скажи. Ты где в Отечественную воевал?
- Сначала на Сталинградском, потом на Воронежском, ну а потом на 2-м Украинском.
- Значит братьев славян освобождал…
- Освобождал… Да только, видать, не шибко они в том освобождении нуждались.
- Как сказать. Лучше, давай, не будем об этом.
- Ну не будем, так не будем. Хотя и стоило бы. А чего это вдруг тебя заинтересовало, где это мне воевать довелось.
- Понимаешь, история тут интересная приключилась. Ну ты Борьку моего знаешь?
- Как тут не знать? В большие люди вышел.
- Не об этом я сейчас…
- А о чем тогда?
- Да вот, понимаешь, поехал он тут, недавно, в Германию. На переговоры по делам своим. Ну, сам знаешь. Днем встречи, визиты, переговоры, то да се. А по вечерам или приемы, или театр или еще что-нибудь. И вот как-то в один из вечеров пригласил их немец, который главным с той стороны был, в гости. К себе домой. Приличный особняк в пригороде Мюнхена. Лужайка аккуратно подстриженная, розы, все, как полагается, чистенько. По дому провел, с женой и детьми познакомил. Все вроде, как обычно, да не совсем. Познакомил с отцом. Тот специально приехал, когда узнал, что у сына в доме русские в гостях будут. Захотелось ему на русских посмотреть. Видел бы того старика. Высокий, стройный, жилистый. Нос прямой, как струнка, глаза голубые, ледяные. Истинный ариец, как говорят. С такого картины писать. Крепкий старик, еще не один десяток лет протянет. Одно вот только, хромает сильно. Ранен на войне был. Ну сели в гостиной. Кофе, коньяк… Разговорились. И оказалось, что немец этот не просто воевал. Одним из лучших асов он у них был. Многих он наших и не только наших в землю вогнал. Награды ему Гитлер лично, в имперской канцелярии, вручал. Но сколько веревочке ни виться, а добрались все же и до него. Рассказал, что в сорок четвертом, перебросили их на Украину. Немцы тогда ждали, что наши там наступать начнут. Кто мог тогда подумать, что наши, вместо этого, через болота белорусские двинут? Ну, сидели они там себе, ждали, полетывали, сбивали того, кто подвернеться. Полк у них был особенный. Воздушные охотники. Любили немцы такие вот отборные части создавать. Набирали в них лучших летчиков, самых отчаянных. Ну и охотились вот они себе понемногу, как вдруг странные вещи у них твориться стали. Да и не только у них. Стали летчики пропадать бесследно. Улетит, бывало, такой, весь из себя, и с концами. И ни слуху, ни духу о нем. Как будто и не было его вовсе. Сначала один, потом второй, затем сразу двое, а потом еще и еще. Ну, когда спохватились, стали разбираться, то выяснилось, что вроде как появился у наших самолет какой-то странный. Вроде как Як. И Як тот странные вещи выделывал. Возникнет, как будто ниоткуда, налетит на немца, да так, что сам чуть с ним не столкнется и пока немец там соображает, что к чему, зайдет в хвост и давай кромсать так, что клочья летят во все стороны. Немец и опомниться-то толком не успеет, как уже в землю воткнулся. А Як в это время, словно растворился. Как будто и не было его. И немало немцев он тогда, таким вот макаром, навеки с небес на землю спустил. Вот и этому тоже досталось. Ногу ему тогда именно этот Як пробил из своего пулемета. Но, в отличие от других, немец этот выжил. То ли летчик на Яке изначально промахнулся, то ли пожалел и добивать не стал, то ли еще что. Только немец каким-то чудом, на полуразвалившемся самолете, дотянул до своих, плюхнулся на самом переднем крае и больше ничего не помнил. Очнулся только через два месяца. Ну, ногу ему в госпитале собрали, но больше уже не летал. Списали подчистую, очередной крест повесили, да и отправили в тыл, домой. Там и встретил Победу. Так что к нашим он не попал – в американской зоне оккупации оказался. Американцы особо его трогать не стали. Инвалид все-таки. Пришел помаленьку в себя, бизнесом занялся, дело вроде как пошло. А когда совсем старый стал, дело передал сыну, а сам доживает себе потихоньку. Вот такая история.
- Да-а, занятная история. Хотя и ничего особенного. Тысячи таких было. А с чего вдруг ты мне все это рассказываешь, да еще интересуешься где я воевал?
- А с того, что как рассказал мне Борька это все, никак мне мысль одна покоя не дает. Уж не ты ли того немца завалил. Да и не только его одного. Не ты ли в том Яке был? Немец на Украине и ты там же. Да и вообще, здорово на тебя похоже. Ведь все же знают что ты уже после войны, в учебных боях, вытворял. Почти все то же самое. Против тебя и летать-то боялись. Не ровен час врежешься со всего маху и собирай потом обломки, да косточки по всему полигону.
- Ну прямо уж по всему полигону. Скажешь тоже! А что касается Яка того, то хрен его знает, кто на нем летал. Может быть и я, а может быть и кто-то другой. Мало что-ли в войну отличных летчиков было. И получше моего. Так что все может быть.
- Слушай, а сколько ты всего за войну сбил?
- Официально – семнадцать. Одиннадцать лично и шесть в группе.
- И все? Так мало? Я думал, что больше.
- Может быть и больше… Ты же знаешь, как нам сбитых засчитывали. Чтоб обязательно упал на нашей территории, до линии фронта, чтобы другие видели, да еще и с земли подтвердили.
- А те, что за линией фронта?
- А с теми как хочешь. Все едино на засчитают.
- И сколько же ты тогда сбил, если не официально?
- А хрен его знает. Не считал я их. Дашь очередь, загорится он, а ты развернулся и что там с ним уже неинтересно.
- Ничего себе! Не считал... Да ты ведь, наверное, на самом деле столько сбил, что Дважды Героя мог тогда получить!
- А оно мне надо было? Мы ведь не за медали воевали! Мы Родину защищали! Никого не жалели и себя в том числе. До медалей или орденов тогда было? И на что они тебе, когда завтра или мессер сожжет, или зенитка свалит. Нет, были конечно, кто за наградами из кожи вон лез, но их, к счастью, не много было. А большинство не шибко интересовалось тем, что ему за очередного сбитого дадут. Остался жив сегодня и то ладно. Еще один день твой. А о том, что завтра будет, старались не думать. Надеялись, что выживем, уцелеем.
- Ну а знаменитые «наркомовские» за сбитый самолет?
- Вот уж чего и совсем не нужно было. Я вообще эту гадость тогда на духу выносить не мог. Что полагалось – другим, кто охоч был, отдавал.
- Зато вот теперь по ентому самому делу не промах.
- Так ведь не сразу же началось. А после того как совсем, подчистую, признали негодным к дальнейшему прохождению летной службы. Лежишь бывает ночью, ворочаешься, от бессонницы мучаешься. Все вспоминаешь, что и как было. И волей-неволей начинаешь думать, сколько же раз она, костлявая, за мной приходила? Как над Белгородом немец в хвост зашел – несколько месяцев по госпиталям провалялся, чуть не комиссовали полностью. Спасибо Бате нашему! Как услышал, примчался, отстоял перед докторами. Как уже потом, на реактивном, двигатель на взлете загорелся. Как стабилизатор на опытной машине заклинило, как на пашню транспортник на брюхо сажал. Да мало ли что еще случалось. Испытателем ведь все-таки был. Полежишь так вот, поразмышляешь, и совсем невмоготу становится. Встанешь, пройдешь на кухню, нальешь себе и вроде как отпускает потихоньку.
- Да уж, досталось тебе по полной…
- Ага, как будто тебе не доставалось. А кто тогда с полной нагрузкой без двигателя садился? Или кто там у меня вторым пилотом на том самом транспортнике был?
- Ладно, ладно. Не сердись. Сам знаешь, жизнь наша летная такая уж.
- Вот именно, такая….
- Слушай, а на чем ты тогда, на 2-м Украинском, летал?
- На Яке…..

на главную

На Ваше обозрение представила Leona